ВЕСТИ С ПОЛЕЙ

...я никогда не хотел быть один...

У каждой знаковой пьесы с богатой историей постановок есть свои тенденции сценического воплощения. Для пьесы Эдварда Олби «Что случилось в зоопарке» основной тенденцией стал абсурдистский подход. Тут сыграли роль разные факторы: и то, что при первом показе в Западном Берлине в 1959 году в программу вечера вошла также «Последняя лента Крэппа» Сэмюэля Беккета, и последующая слава Олби как одного из первых американских драматургов-абсурдистов, и многое другое.

Однако американский абсурдизм, в отличие от европейского, имеет склонность к психологизму и к некоторой социальной направленности. Ранние пьесы Олби в этом смысле наиболее показательны. Бессвязность диалогов и ситуаций оказывается мнимой, поскольку, если присмотреться, в них прослеживается логика. Но не формальная аристотелева, а разрушительная логика человеческой психики. Именно поэтому «Что случилось в зоопарке» неплохо поддается постановке в рамках традиций психологического театра. Доведенный до отчаяния Джерри, четко знающий свою цель и продумавший путь к ее достижению, и искренне не понимающий, что происходит, «подопытный кролик» Питер вполне могут существовать «по системе Станиславского», хотя бы потому, что каждый их поступок можно обусловить психологической мотивацией.

Такой подход к постановке хоть и нечасто, но можно увидеть. Тем более приятно, когда режиссер не просто демонстрирует свою позицию, отличную от господствующей, но и тщательно продумывает и прорабатывает спектакль. Именно это можно сказать о спектакле Владислава Граковского «Что случилось в зоопарке», премьера которого состоялась 12 февраля на одной из площадок немецкого города Майнца.

Четко построенный рисунок обеих ролей позволяет создать точную систему взаимодействия партнеров, удивительно хороший актерский ансамбль. Джерри (Лион Хович) своего рода игрок. С самого начала спектакля видно, что у него есть некая цель, к которой он движется, сознательно провоцируя своего «противника» Питера (Владислав Граковский) на нетипичные, нехарактерные для того действия. Но Джерри хочет «играть по-честному», и дает Питеру шанс понять, что происходит, а тот его не использует. Так что борьба за скамейку принимает нешуточный оборот и приводит к трагическому финалу. На протяжении часа, который длится постановка, Джерри раскачивает «качели» неожиданно установившихся отношений, то нападая на Питера, то отступая, утихомиривая его. Постоянное чередование психологического напряжения и его снятия не дает расслабиться и зрителю.

Заходя на площадку, зрители видят единое пространство, условно разделенное на сцену и зал. На половине, предназначенной для сцены, стоят две скамейки, на другой – пара рядов кресел, вытянувшихся полукругом от стенки до стенки. За счет такого решения создается плотное пространство, способствующее возникновению весьма интимной атмосферы в процессе спектакля.

На одной из скамеек, щурясь от солнца, сидит средних лет мужчина в коричневом вельветовом костюме, черном плаще и красном шарфе. Надев очки, он читает книгу. Книгу в красной обложке. Внимание на этом цвете акцентируется не зря. Именно он формально объединит героев в финале.

Через некоторое время раздаются чьи-то решительные шаги. Спектакль начался. Из кулисы быстрой решительной походкой выходит мрачноватого вида молодой человек. Резко остановившись перед скамейкой с читающим, он на выдохе произносит: «Я был в зоопарке!» В ответ – взгляд, выражающий полное недоумение. С первой же сцены герои позиционируются как нападающий, провоцирующий – Джерри и защищающийся – Питер.

Откровенными обезоруживающими вопросами разочарованный в жизни отчаявшийся Джерри заставляет благополучного обывателя Питера говорить самому себе правду о собственном существовании. Игра эта идет не только на уровне текста, но и на уровне мизансцены и языка тела. Нависая над сидящим на скамейке Питером, Джерри вынуждает того ерзать, перекидывать ногу на ногу, сцеплять-расцеплять руки, всячески нервничать.

Когда дело доходит до истории про Джерри и собаку, чисто по-зрительски теряешься. Игра выстроена настолько тонко, что не можешь решить, за кем наблюдать: за говорящим или за слушающим. Не вставая со своего места на скамейке, даже не поворачиваясь, Граковский с помощью минимальной, но точной жестикуляции и мимики создает весьма правдоподобный образ человека, не просто слушающего, но испытывающего при этом целую гамму эмоций. Дорогого стоит умение актера держать зрительское внимание, не произнося ни слова, не производя никаких активных действий.

С каждой провокацией, выстраиваемой Джерри, напряжение растет. Шутливое нападение на собравшегося уже было уходить, возмущенного историей об отравленной собаке, благонравного Питера, фамильярное щекотание шеи, подмышек, никак его не снимают. Повалившись на скамейку, Питер начинает хохотать, но смех его такого свойства, что когда герой, закрыв лицо руками, упирается локтями в колени, на мгновение кажется, что истерический хохот перешел в не менее истерические рыдания. Контрастирующая с таким поведением неожиданно мрачная серьезность Джерри создает атмосферу, близкую к ужасу. С этим ревущим хохотом в Питере пробуждается изначальная животная природа человека. Теперь Джерри остается лишь найти повод, чтобы выпустить зверя наружу.

Таким образом, фраза: «Ну, прекрасно, будем драться за скамейку», – звучит уже не столько чем-то абсурдным, сколько неизбежным приговором. Ведь причиной с тем же успехом мог послужить фонарный столб между скамейками. К этому моменту на сцене стемнело, и при свете мигающего фонаря Джерри «дожимает» Питера, повалив его на землю, заставляя взять брошенный к его ногам нож.

В зловещем полумраке, Питер, вытянувший далеко вперед руку с раскрытым ножом, лишь первое мгновение выглядит защищающейся жертвой. Почти сразу же в его глазах загорается огонек, выдающий «охотника», убийцу. После довольно долгой паузы, в ходе которой происходит преображение, Джерри с криком бросается на нож. Но погибает он не от руки труса, а от лезвия человека, полного первородной силы, инстинктивно уверенного в своих действиях.

Свет гаснет. На мгновение. Когда он вновь, мерцая, загорается, на сцене оказывается прежний Питер. Благоразумный отец семейства, ни разу в жизни не совершавший ничего, не то что из ряда вон выходящего, а просто необычного. Только теперь его судорожно обнимает умирающий Джерри, человек, твердо решивший погибнуть, не в силах больше выносить свое абсолютное одиночество. Под расстегнувшейся курткой Джерри – красная футболка. Красный символизирует не столько само убийство, сколько неразрывную связь, установившуюся посредством происшедшего между героями.

Питер поглощен охватившим его ужасом. Уложив Джерри на скамейку, он мечется по сцене. Пытается убежать, но не может, возвращается. Рухнув на землю, вцепившись в свисающие со скамейки ноги Джерри, еле различимо, механически повторяя: «О, боже мой…» – Питер остается. Остается, показывая тем самым, что позиция Джерри все же неверна. Что не все люди – животные. Что у Питера кроме рефлексов «собаки Павлова», и инстинкта самосохранения есть совесть, способность к состраданию, к любви, чувство ответственности. То, что свойственно только человеку.

В отличие оттого, что происходит в пьесе, в спектакле Граковского Джерри в финале получает то, чего ищет всю жизнь – любовь.

Это подтверждается и своеобразным «послесловием». Вместе с затемнением зал наполняют звуки темы What Love Can Be («Чем может быть любовь») группы Kingdome Come.

Приди ко мне сейчас.
Я хочу быть твоим лучшим другом на все времена.
Я хочу быть платком для твоих слез.
Я никогда не хотел быть один.

Под медленно перекатывающиеся звуки грустной, но не трагической, приносящей облегчение мелодии зрителям показывается «семейный альбом». Вот Джерри лежит на скамейке, а Питер обнимает его ноги. Вот Джерри сидит, а Питер стоит за его спиной. Вот Джерри и Питер сидят бок о бок. А вот два друга, которые только что закончили играть спектакль, собирают реквизит и уходят со сцены. Но это уже совсем другая история. Или та же, но в какой-то момент пошедшая по другому пути развития? Вопрос остается открытым.

Можно, конечно, говорить о том, что Олби устарел, как его ни ставь. Можно сетовать на то, что психологический театр обветшал, а система Станиславского не в состоянии отразить актуальные проблемы, не дает адекватного современности художественного языка. Безусловно, движение к новому необходимо. Но искусство существует помимо всех этих рассуждений. Хороший, большой, серьезный спектакль может родиться в любой художественной системе. «Что случилось в зоопарке» Владислава Граковского тому яркое подтверждение.